wogue

НОВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ ДЯДИ СТЕПЫ

Кто не знает дядю Степу?
Дядя Степа всем знаком.
Знают все, что дядя Степа
Защищает свой закон.

Что случилось в магазине,
где бутылки на витрине?
Появился наш Степан,
Сжал стальной рукой наган.
- На пол лечь! – кричит сурово.-
Мне с похмелья, бля, херово!
- Ой! – воскликнул продавец.
- Да, - сказал Степан. – Пиздец.
Сделал шаг еще к прилавку -
И пальнул – попал в десятку!
Лучший он стрелок в отделе,
Но теперь не в тире – в деле!
Продавец свалился грузно,
Завизжали тетки дружно.
А Степан им всем: «Стоять!
Чтоб порядок, вашу мать!»
Кто-то все же попытался
Ускользнуть. Но зря старался.
Дяде Степе пристрелить,
все равно что прикурить.
Но на самом деле, дети,
Он не курит. На диете.
Любит сушки, русский хор…
И за это удостоен
был он звания майор.
Он идет – дрожат злодеи,
сучье племя, прохиндеи.
Твари, бляди и уроды –
представители народа.
Перебить – и всех делов!
К бойне наш Степан готов.
«Не мешайте жить!» - он воет.
Выстрел. Выстрел. Еще трое.
Кровью залит новый пол.
Дядя Степа очень зол.
Не спастись от дяди Степы
Что ни шаг – на пол-Европы.
Что ни выстрел – сразу труп.
Нет, ребята, он не груб.
Дома белочка живет,
Песни под баян поет.
Рядом с белкой ствол паленый
А за ним стакан граненый,
За стаканом – вся страна.
Дядя Степа пьет до дна.
Нелегко ему, зато –
Семь разрядов ГТО!
Нет ни часу передышки,
Он не зря кумир мальчишек.
Свой ведет дозор ночной,
Дядя Степа, наш, родной.

…Вышел он из магазина.
Кровь отер с больших штанин.
Дядя Степа – парень видный.
Перспективный гражданин.

ДЕТИ "АРБАТСКОГО"

Говоря о восьмидесятых годах, которые сейчас переживают легкий ренессанс в моде, мы забываем о самой главной их составляющей. Нет, речь вовсе не о Гласности.

Это было мое время.
Весной 1987 года я оказался в Зеленом театре Парка Горького, где выступали самые актуальные московские группы. Сперва “Вежливый отказ”, потом “Звуки Му” и в конце “Кино”. Между плотным звуком последних на сцену вдруг протиснулся толстый человечек и, запыхавшись, стал объяснять публике, что на самом деле тут снимаются финальные кадры какого-то фильма, поэтому когда камера на кране поплывет над залом, надо всем будет зажечь все, что под руку попадется. Предложение молодежи понравилось, странно, что театр не спалили. И я точно знаю, в последних кадрах “Ассы” где-то мелькает и мое глупое лицо. Так я продвигал искусство.
А в феврале 1988 я оказался на площади перед Моссоветом. Мой друг, который получал интимную информацию из диссидентских кругов, сообщил: там будет демонстрация некоего Демократического союза, надо посмотреть. Нас скрутили вместе с десятком протестантов, хотя мы с другом даже ни одного лозунга не выдвинули. А в ближайшем отделении милиции, пока мы ждали вызова на допрос, бодрая тетенька в очках наверстывала упущенное: “Долой коммунистов!”. Милиционеры ее не трогали, зато пара мелких уголовников в углу одобрительно кивали.
Так я познакомился с Валерией Новодворской и демократическими ценностями.
И, конечно же, я оказывался во всех очередях в винных магазинах города Москвы. Алкоголь был раритетом и ради пары бутылок красного “Арбатского” я подобно корню мандрагоры сплетался в дверном проеме с матерыми мужиками. Так я становился частью моего народа.
Но самое главное, чем меня одарили восьмидесятые – своим необузданным эротизмом. Мне сильно повезло: сексуальная революция в стране билась в ритме моего юного тела. Мы со страной состояли в интимных отношениях, и нам было хорошо вдвоем.
Секс пришел в СССР вовсе не с “Маленькой Верой”, а с большими видеомагнитофонами. “Видео, видео – это не сказка, это не сон” – сладко стонала группа “Мираж” и мы подпевали.
Впервые я столкнулся с home video еще до Перестройки, ясным апрельским днем 1984 года. Отчим моего друга (блистательный, кстати, джазмен) работал клавишником в ансамбле Иосифа Давыдовича Кобзона. Из регулярных поездок в Афганистан, где певец воодушевлял воинов-интернационалистов, музыканты привозили много полезного: дубленки, парфюмерию и, конечно же, технику. Отнюдь не военную.
Когда никого не было дома, друг достал из потайной тумбочки кассету с фильмом “Греческая смоковница”, из шкафчика – бутылку виски Jameson. И первое, и второе я пробовал первый раз в жизни. В коктейль был невольно добавлен тестостерон (собственность автора) и эффект не заставил себя долго ждать. Как, впрочем, и отчим друга, который возник внезапно, в распахнутой дубленке. Запретная “Смоковница” его совершенно не взволновала, а утраченная треть бутылки огорчила очень сильно. Спасались бегством. Я так и не узнал, чем кино кончилось.
В ту пору, кстати, милиция отработала один остроумный трюк. В подъезде, где жили подозрительно состоятельные граждане, вырубали электричество. Нехорошие кассеты оставались в плену видеомагнитофонов. Милиционеры являлись с обыском и изымали порнографию.
Но отключить ток сексуальный уже не мог никто.
Видеомагнитофоны стали нашим коллективным агитатором и пропагандистом.
Секс как доброкачественная радиация проникал во все биологические структуры. В финале клипа группы «Секрет» «Ленинградское время» вдруг возникала обнаженная девушка, драматургически неоправданная, но оттого еще более милая. В прогрессивной программе «Взгляд» показывали сюжет, снятый скрытой камерой: некий чиновник требовал от женщины услуг в обмен на свои услуги. В ответственный момент врывались оперативники, черт бы их побрал. Про Наталью Негоду и ее инфернальное раскачивание на актере Андрее Соколове не могу вспоминать без волнения. И радуюсь, что мы не наблюдаем ее старения. Впрочем, Оксана Фандера, финалистка первого советского конкурса красоты, до сих пор среди нас и для меня она краше любой канделакки на кадилаке.
Эти бурлескные прически восьмидесятых, этот цирковой макияж и вопиющие брови, эти пестрые пиджаки с «люберецкими» плечами – они и сейчас будоражат мое подержанное либидо как некогда делегатов речь Горбачева на Апрельском пленуме ЦК КПСС.
…Моей стипендии никак не хватало на вареные джинсы, без которых я не мог ощущать себя полноправным членом общества. Спасение пришло с Востока. Родители еще одного друга работали в Советском консульстве в Индии. Они прислали сыну в подарок те самые заветные джинсы. Покрой их был рассчитан на утонченную «архитектуру» ног индусов и друг совладать с джинсами не мог. А я смог. Я был очень худой. «По-хорошему худой», как поэтично описал Андрей Вознесенский Бориса Гребенщикова в аннотации первой пластинки «Аквариума».
Друг отдал джинсы мне. Я берег их для сокровенного свидания.
Но тяга к моде и сексу дала диковинный результат. Когда, после бутылки все того же «Арбатского», уже на диване я стянул с себя индийские дары, полуобнаженная подружка перестала часто дышать, и взгляд ее темных глаз остановился на моих ногах. Они были приятного ультрамаринового оттенка.
Великая эпоха. Ветер перемен. Мое время.

Один злобный кинокритик завел себе немецкую овчарку. Назвал кобеля Биндер.
Во дворе натравливал его на досадных соседей.
Так и командовал псу: "Фас, Биндер!"

Есть многое на свете, друг Горацио,
После чего не надо похмеляться

Если англичанин говорит: "Это не моя чашка чая", то русскому следует произносить: "Это не моя рюмка водки".

Имя шотландского поэта можно перевести на актуальный русский как Роберт Жжот

Чуть левее наклон


Весной 1977 года Высоцкий улетал из Шереметьево рейсом Москва-Париж. Не для привычных кутежей в питейных заведениях с другом Шемякиным, а для записи “лонг плея”. Мятежный хрипун, полузапрещенный “Гамлет с гитарой” отправлялся с официальным, и в каком-то смысле дружественным визитом во французскую фирму грамзаписи “Le Chant du Monde”.
Понятно, что тут не обошлось без хлопот светловолосой парижской музы Марины, но не меньшее рвение в нашей истории выказали и совсем иные персонажи, напрочь лишенные романтического флера. Французские продюсеры готовы были предоставить свои микрофоны, микшеры, пленки и винил обаятельному “совьетик шансонье”, но при непременном условии, что тот согласует весь репертуар с Министерством культуры СССР. “Они меня надуть хотели! - кричал Высоцкий еще в Москве. - “Коммунистическая фирма, мать их так!” (из материалов Всеволода Ковтуна).
Тем не менее Владимир Семенович как-то вдруг смирился с галльским “коллаборационизмом” и безропотно понес тексты песен, намеченных к производству на Западе, в Минкульт. В духе популярного анекдота, министерство поступило практически как прачечная, аккуратнейшим образом почистив списки клиента. Из всех отобранных Высоцким произведений ( а он, как нетрудно догадаться, сделал это со значительным запасом) министерские - а может, заодно и лубянские - труженики оставили лишь четыре. А дополнен список был за счет беспроигрышной военной лирики, которая во-первых, уже была издана в Союзе на маленьких пластинках, а во-вторых, вообще была лишена “межстрочного пространства”, для нежелательных блужданий по нему - пускай даже французским глазом. (Правда, как раз для “Натянутого каната” уже были разрешены некоторые “вольности” вроде песни “Протопи ты мне баньку по-белому”.)
Высоцкий матерно оценил “редактуру”, но “все же решил ехать, посчитав, что оставшиеся в списке песни - лучше, чем ничего” (из воспоминаний Ивана Бортника).
Мемуаристы барда рассуждают о том, что Володя давно мечтал о своей большой пластинке. И несколько ранее таковая уже готовилась на фирме “Мелодия”, причем даже не одна. Предполагалалось, что на первой пластинке будет петь сам маэстро, а на второй - Марина Влади. Тогда же были сделаны записи, которые оказались востребованными лишь после восьмидесятого года, когда самому Высоцкому уже это было ни к чему.
Он записывал альбом в Болгарии, но с тем же результатом - очевидно, последовала соответствующая команда от Большого Брата.
Высоцкий мог, конечно, отказаться от французского проекта: либо пишу, что хочу, либо ничего. “Я не люблю, когда наполовину...” - уместно будет вспомнить тезис самого поэта. С другой стороны, он сам как-то заметил в приватной беседе (за рубежом, разумеется), что считает себя лишь артистом. А не диссидентом.
Тут нечего возразить. Только артисту было бы дозволено проживать (правда, временно) с иностранной подданной в квартире дочери члена Политбюро, завозить из-за границы “Рено” и “Мерседесы”, устраивать пальбу в парижском ресторане, при этом чудесным образом не пообщавшись с полицией.
Но почему все-таки ему вдруг разрешили издать три пластинки - и даже не в какой-нибудь дружественной Болгарии? Кстати, когда я сформулировал этот вопрос сотрудникам Музея В.С.Высоцкого, то они, многоопытные биографы, пожали плечами: “Здесь для нас самих много неясного”.
Посмею высказать свое посильное соображение. В этом французском сюжете можно усмотреть сугубо идеологическую завязку. Припомните, чем был знаменателен 77 год. Советский народ отмечал 60-летие революции - с размахом, достойным сказок Востока. А кроме того - и это для нас актуальней - именно в тот год был принят новый Основной закон, т.е. Конституция, которая “закрепила широкие перспективы коммунистического строительства в нашей стране”. Заодно всему миру лишний раз посоветовали не забывать о наших священных принципах свободы слова, и прочих свободах. К тому же Москва уже готовилась к международному празднику спорта - Олимпиаде-80. Цековские и лубянские аналитики пораскинули мозгами и смекнули, что издать в Париже “литованные” пластинки всенародного кумира будет не менее выгодно с пропагандистской точки зрения, чем, скажем, доказывать гостеприимство улыбчивого Олимпийского Мишки. (Кстати, занятно, что творец Олимпийского символа художник Виктор Чижиков и наш герой жили в одном доме – на Большой Грузинской.)
Высоцкий, возможно, даже превзошел ожидания “красных кардиналов”, поскольку взял “чуть левее наклон” и добровольно выступил в Париже на празднике “Юманите” - вполне коммунистической газеты, мать ее так!
При этом не нашлось ни одного свидетельства, что гость из СССР встречался или хотя бы искал встречи с бывшим советским гражданином Александром Аркадьевичем Галичем, чьи песни Высоцкий, как известно, ценил.
Галич умрет в том же Париже, в декабре того же года.

На “Натянутом канате” Высоцкий поет не под свою гитару, вечно ненастроенную, что сообщало его песням особое биение - а под оркестрик. Это, судя по всему, был еще один французский компромисс усталого барда. Тамошние продюсеры могли здраво рассудить, что не стоит злоупотреблять интересом потенциальных слушателей к русскому поющему артисту. Пусть горланит на своем диком наречии, только тогда уж в обрамлении французского ансамбля, чтобы больше походило на традиционный шансон.
Впрочем, Высоцкому уже приходилось петь под оркестр и на родине. Во время пресловутой записи на “Мелодии”. Тогда ему аккомпанировал прославленный коллектив под управлением Гараняна. “Сопровождение иногда меня самого коробило, - признавался позже Владимир Семенович. - Но я пошел на это, думая, что могу превозмочь его своим напором...”
Никто не ставит под сомнение профессионализм парижских музыкантов, только их честными стараниями вышел альбом хорошей кабацкой музыки. “Они (французы) не понимают, - заметил Высоцкий. - Как можно с таким напором и с такой отдачей петь некоторые вещи, почему это нас так волнует?”
Да, решительно не понимают. И в свете этого нам неясно другое, зачем поэт специально для французской пластинки вдруг изменил одну строфу в песне “Диалог у телевизора” и спел: “А у тебе подруги Зин все вяжут шапочки для зим...” В исконном тексте наблюдался другой вариант:
“А у тебя самой-то, Зин
Приятель был с завода шин.
Так тот вообще хлебал бензин,
Ты вспомни, Зин!”

Когда Юрий Любимов послушал пластинку, то проворчал, что ему не нравятся аранжировки. “Но у меня же не было выбора!” - воскликнул Высоцкий.
Распространились и куда более досадные для Владимира Семеновича мнения о его культурных контактах с Западом. Другой бард, Юрий Визбор, в некрологе (!) Высоцкому скажет: “Однажды случилось странное: искусство, предназначенное для отечественного уха, неожиданно приобрело валютное поблескивание. Однако здесь, как мне кажется, успех меньше сопутствовал артисту...”
Но ответить Высоцкий уже ничего не мог.